Достоевский школьная программа: Книги школьной программы 5–11 классов

Содержание

Ученые объясняют, почему нельзя убирать из школьной программы классиков русской литературы

«Произведения Толстого, Достоевского и Булгакова, по большому счету, не нуждаются в моей защите. Они давно завоевали интерес читателя не только в России, но и за ее пределами, и странно, что мы вдруг начали обсуждать необходимость их изучения в школе, и что в стране, где опять так остро стоит вопрос любви к родине, патриотизм снова начал проявляться в расширении географического пространства, а не в углублении пространства гуманитарного и гордости за него.

Толстой, Достоевский и Булгаков, конечно, не очень легки для школьников. Но глупо было бы нам, учителям литературы, способствовать тому, чтобы молодое поколение становилось убогим. Ничто так не расширяет интерес и представления о мире, как та большая литература, которая у нас есть. «Война и мир» Толстого — это четыре толстых тома. Однако больше ста лет их читают 15-летние дети, и если они не все понимают в этом нежном возрасте, то, по крайней мере, приобщаются к культуре — через ее главные шедевры. И никто не сказал, что Пушкин проще, чем Толстой или Достоевский. Если выбрасывать из школьной программы и из основных культурных точек Достоевского, Толстого и Булгакова, надо выбрасывать все: и Грибоедова, и Пушкина, и Лермонтова. Если нам не нужны эти писатели, нам не нужно ничего. Можно спокойно отменять и азбуку тоже.

Можно надеяться, что хорошие учителя все равно будут преподавать Толстого, Достоевского и Булгакова, — но так не выйдет: если у них не будет часов по литературе, они не смогут изучать то, что не входит в узкую программу, которую проверяют на ЕГЭ. А если у учителей нет возможности говорить о «Преступлении и наказании», мы теряем весь петербургский текст русской литературы. Любое изменение школьной программы всегда чревато значительными последствиями. Еще один аргумент — «Мы уберем из программы сложные произведения, потому что никто не умеет их преподавать». Но это значит только, что нужно добиваться того, чтобы литературу в школе преподавали хорошие филологи, а не выкидывать произведения.

Советская школа отлично жила без «Мастера и Маргариты», и, возможно, дети с большим интересом читали этот роман, пока он не был растиражирован и в каком-то смысле опошлен. Но здесь снова встает вопрос, хорошо вы преподаете или плохо. Если хорошо, — нужно проходить эту книгу, а если плохо, лучше вообще ничего не берите. Когда мы обсуждаем Гоголя, мы говорим о «Мастере и Маргарите», а когда берем «Мастера и Маргариту», опять вспоминаем Гоголя, потому что все взаимосвязано.

Очень хочется спросить: чем и кому помешали «Мастер и Маргарита», «Преступление и наказание» и «Война и мир»? Тому, кто не может прочитать толстую книжку? В контексте сегодняшнего дня хочется сказать, что если человек решил покончить с собой, пусть он это делает самостоятельно, а не вместе с самолетом. Если кто-то хочет, чтобы его дети не читали эти книги, пусть отменит их для своей семьи. Зачем же обрушивать всю нашу культуру?

Опытный учитель может проходить как сложное произведение даже «Сказку про курочку Рябу». А плохой учитель сделает простым романом «Войну и мир». Понятно, что происходит и ради чего это делается. И, конечно, мы все, люди гуманитарной сферы, категорически против того, чтобы кто-то оскоплял мозг нашим детям. Разумеется, гораздо труднее манипулировать людьми, которые читали, изучали и могут говорить и мыслить в категориях Толстого и Достоевского. Чтобы проще было управлять, нужно этих писателей запретить. Но тогда, повторяю, надо запретить также Пушкина, Лермонтова и Тютчева.

Патриотизм и патриотическая литература — это то, о чем Пастернак сказал: «Я весь мир заставил плакать». Когда автор пишет и весь мир заставляет плакать над красой земли родной, это и есть патриотизм. Патриотическая литература — это Пушкин, Толстой, Бродский, Мандельштам. Это писатели и книги, в которых есть то, что у Толстого называется «латентной теплотой» патриотизма. Это любовь к родной литературе и родной культуре. А другого патриотизма я не знаю».

Что делать с Пушкиным в эпоху cancel culture

Статус классика — живого или мертвого — уже не защищает никого от переоценки в соответствии с требованиями эпохи. И речь не только о Вуди Аллене и Майкле Джексоне — но и о героях школьной программы. Егор Михайлов обсудил с Ильей Клишиным, нужно ли сносить памятники Пушкину, отменять Достоевского и разоблачать Лермонтова.

Егор Михайлов

Журналист, редактор раздела «Мозг»

Илья Клишин

Медиаконсультант, автор телеграм-канала Readme.txt

Егор: Давай начнем с места в карьер. Как ты считаешь, есть ли причина, по которой можно какого‑то писателя взять и выкинуть из школьной программы, условно говоря, или из канона?

Илья: Ну, это проблема во многих 128 измерениях. Но при этом, я считаю, есть проблема вообще российской школьной программы по литературе, которая существует безотносительно cancel culture. Вот ты говоришь «выкинуть из школьной программы». А у меня возникает вопрос: а как кого‑то туда втащить? Почему, допустим, Николай Чернышевский есть в школьной программе, а Владимира Набокова, который Чернышевского не очень любил, нет? Хотел сказать «ответ неочевиден» — но ответ для меня очевиден, и он грустный. Нынешняя школьная программа, несмотря на то что туда добавили Солженицына и полтора деревенских рассказа, в целом была написана сталинскими чиновниками с вполне конкретным методологическим расчетом.

И это, конечно, два больших блока проблем. Один — современная cancel culture: можем ли мы сейчас решить, что нам нужно закенселить, например, Достоевского. А другая история — вообще в принципе критический подход. Вот как ты говоришь слово «канон» — а существует ли этот канон русской литературы, английской литературы, мировой литературы? Кто его определил?

Есть канон, который определил проект «Полка» при помощи литературных критиков. Если посмотреть сто с лишним книг, они отличаются от школьной программы: да, там есть «Евгений Онегин» и «Война и мир», а процентов 30 названий средний выпускник российской школы вообще никогда не слышал, потому что есть канон Минобра, который генетически восходит к тому самому сталинскому чиновнику из условного 1948 года.

Знаешь, как говорил кот Матроскин: чтобы продать что‑нибудь ненужное, надо купить что‑нибудь ненужное. Вот если говорить про школьную программу, меня больше интересует не то, как оттуда что‑то вытянуть, а как туда что‑то закинуть.

Я в свое время специально скачал с сайта Минобра огромный вордовский файл, искал там слово «Набоков» — он там один раз встречается в факультативных материалах как переводчик «Алисы в Стране чудес».

Егор: Не самая очевидная из его вещей. То есть эта программа рассматривает Набокова исключительно как предшественника Заходера.

Илья: Довольно комично, если честно. Нет, может быть, «Лолиту» не надо проходить в школе — хотя опять же, мы понимаем, что очень многие подростки сами где‑то находят «Лолиту» и читают.

Кстати, если брать ту же дихотомию «Чернышевский — Набоков» в контексте нашего разговора про cancel culture, то Набоков был первопроходцем: он пытался закенселить Чернышевского. В романе «Дар» была целая глава про Чернышевского, которую по сюжету романа выкидывает цензура, — и потом, когда впервые печатался «Дар», эту главу на самом деле журнальная цензура выкинула. Но это хороший вопрос безотносительно Набокова: действительно ли роман «Что делать» имеет художественную ценность и мы должны его читать? Действительно ли статьи Николая Добролюбова до сих пор надо изучать в школьной программе? Я недавно перечитывал «Грозу», а потом эту самую статью Добролюбова про «Луч света в темном царстве». Неплохая статья. Но я подписан на много фейсбуков и телеграмов разных литературных критиков — и не уверен, что хоть один из их постов через 160 лет будут детей заставлять читать. Я не вижу какой‑то причины, кроме того, что опять же какие‑то сталинские чиновники в том же, простите, 1948 году всем постановили читать Добролюбова.

Егор: Чтобы сослаться на какой‑то сторонний авторитет.

Илья: Ну да, выстраивался некий канон со своими авторитетами. Вот у меня была учительница литературы, которая других мнений, кроме утвержденных вот в этой сталинской методичке, в принципе не принимала. Если ты высказывал свою точку зрения, это оценивалось как «два».

Звучит абсолютно по-оруэлловски: список твоих мнений записан в книжке.

Егор: На днях в твиттере появилась фотография чьего-то сочинения, где в конце перед «тройкой» было написано: «Твоего мнения никто не спрашивал»

Илья: Да, я тоже видел на сайте «Мела» это — у меня прямо были вьетнамские флешбеки. И, судя по количеству лайков и ретвитов, миллионы других людей тоже вспомнили свою школьную литературу.

Егор: Я вот что думаю: понятно, что канон, литература и школьная программа по литературе — это три разные вещи. Но тем не менее в каком‑то обывательском смысле они в достаточно большой степени пересекаются. Я тут разговаривал с Галиной Юзефович, и она сказала, что с Путиным неинтересно говорить про культуру, потому что его любимый поэт — наверняка Пушкин. Хотим мы этого или нет, но если мы не спрашиваем специальных литературных критиков, то для большинства людей канон — это Пушкин, Толстой, Достоевский.

Илья: Еще Гоголь, Лермонтов…

Егор: Булгаков, да. Но все равно это более или менее школьная программа.

Подробности по теме

Галина Юзефович: «Пока человек никого не съел, с ним можно иметь дело»

Галина Юзефович: «Пока человек никого не съел, с ним можно иметь дело»

Илья:

Бродский, который говорил, что ставит Баратынского выше Пушкина, в каком‑то смысле оригинальничал. Понятно, что если мы с тобой сейчас начнем кампанию за отмену Баратынского или поэта Батюшкова, то в целом всем будет все равно. Потому что как можно отменить то, на что более-менее всем плевать? А всем плевать на поэта Батюшкова, хотя у него тоже есть замечательные стихи, — но ему не повезло с маркетингом и биографией.

Егор: Я это к чему. Большинство людей так или иначе принимают канон из школы и несут его дальше в жизнь. Здесь вопрос в том, что такое школьная программа по литературе: мы изучаем историю русской литературы? или лучшие образцы русской литературы? или моральные уроки, которые нам завещали литературно одаренные предки?

Из‑за того, что эти три разных вещи смешиваются в головах людей, у нас есть такое странное, мне кажется, отношение к классикам, при котором мы, например, не можем критиковать неэтичные с нашей точки зрения взгляды какого‑нибудь Достоевского, потому что он бессмертен.

Вот есть Роман Полански — ужасный человек, великий режиссер. Десять лет назад такая позиция была мейнстримовой, сейчас она менее мейнстримовая, нужно определяться: он хороший или плохой, и все. Так же и с литературой: мы не можем воспринимать автора как сложную личность. Мы — в смысле «Россия», в смысле средний читатель. Да и я, может быть, по-другому отношусь к этому, но понимаю, что внутри меня сидит кто‑то, кто считает, что Пушкин вне критики, потому что мне нравятся его стихи — и потому что мне в школе так сказали, конечно же, тоже.

Илья: Я здесь вижу серьезное психотерапевтическое измерение. Я несколько лет работаю с психотерапевтом — и я, например, понял про себя, что у меня очень долго были слеплены такие разные вещи, как отказ и оскорбление. Ну то есть я считал, что если говорю человеку «нет», я его оскорбляю. На самом деле это две разные вещи, они просто в моей голове жили вместе. Как только я проговорил их, развел по разным углам, мне стало сильно легче иметь отношения с контрагентами. То, что ты перечислил, указывает на схожую ситуацию: сейчас в головах действительно несколько вещей слеплены, и это приводит к такому подростковому отношению: либо все, либо ничего.

Егор: Либо Пушкин — наше все, либо Пушкин — наше ничего.

Илья: Раз в 25 лет приходит очередной Маяковский и предлагает в очередной раз сбросить Пушкина с корабля современности — а на самом деле он бунтует не против стихов Пушкина, он бунтует против государства, церкви, против такой школы, как в клипе «Another Brick In the Wall».

Пушкин становится лицом репрессивного аппарата. Приходит какой‑нибудь Маяковский, или репер Хаски, или еще кто‑нибудь и говорит: «В жопу вашего Пушкина».

Если упростить, то есть два метанарратива. Эти попсовые русские классики как часть иерархии: им стоят памятники, в честь них называются станции метро в Москве, Первый канал напоминает, что мы празднуем 200 лет того-то, Путин приезжает положить цветочки. Эти люди при жизни могли быть сколько угодно против государства и иерархии — но транслируются они в иерархии. А школа в этом смысле опять же, как у Pink Floyd, учит системности в плохом смысле, конформизму. И если проявление конформизма — это, там, слепо принять Пушкина и Чехова, то когда человек вырастает и говорит: «Да вообще говно этот ваш Пушкин, лучше я буду читать Харари», — в каком‑то смысле это мягкая форма нон-конформизма и борьбы с иерархией.

А другой момент — эстетический, более сложный для осознанности. Я последние несколько лет много занимаюсь русской классикой, читаю письма, дневники, довольно глубоко копаюсь в биографиях. И были у меня такие моменты откровений, когда я вдруг понимал: мне сейчас 33 года, и я читаю Пушкина, когда тот примерно мой ровесник — и он описывает, у него периодически были приступы, как он говорит, черной меланхолии, что‑то вроде депрессии. И я понимаю, что Пушкин — вообще-то живой человек. я ему очень эмпатирую, я читаю его какое‑то стихотворение с новой оптикой. Мне никогда никто не говорил, что Пушкин — живой человек, что он не бронзовый памятник! Я до этого потратил несколько лет работы, пытаясь пробраться через бронзу и мрамор этого памятника, чтобы увидеть, что Пушкин был типа нормальный чувак, который не был 24×7 хеппи фейс, как нам его представляют. У Пушкина было много проблем в жизни, он вообще ни на секунду не расслаблялся. Но я понимаю, что довольно мало людей самостоятельно доходят до вот такого. Это для кого‑то звучит, может быть, даже кощунственно: да кто ты такой, чтобы разговаривать с Пушкиным в своей голове на равных?

Поскольку, как ты правильно отметил, все ипостаси слеплены вместе, у нас включается лишь такой тумблер: либо Пушкин наше все, либо сапоги лучше Пушкина. Еще Достоевский описывал эту дилемму нигилистов: что круче — Пушкин или сапоги? И она воспроизводится уже 150 лет. И то же самое: либо Достоевский наше все, либо он антисемит и, возможно, педофил. Ты привел пример с Полански, а можно привести пример с Майклом Джексоном. До фильма «Покидая Неверленд» на протяжении 20 лет эти слухи ходили, но четкого доказательства не было. С Достоевским же та же история. Есть же письмо Николая Страхова Толстому, в котором он достаточно прямо говорит, что Достоевский развратил 10-летнюю девочку. В целом считается, что у них был личный конфликт: они поссорились во время совместной поездки в Италию, и считается, что Страхов хотел оболгать Достоевского, предполагая, что потом будут читать его переписку с Толстым. Но если эта девочка и была, то, скорее всего, либо крестьянка, либо из бедняцкой семьи — и никто целенаправленно не пытался эту девочку в конце XIX века найти, и фильма «Покидая Неверленд» не было.

Подробности по теме

Что такое «Покидая Неверленд» и почему вы его должны посмотреть

Что такое «Покидая Неверленд» и почему вы его должны посмотреть

Егор: «Покидая село Степанчиково».

Илья: Ага, или «Покидая Неточку Незванову». Вопрос остался открытым. Есть люди, которые читают это письмо Страхова, им достаточно его, и они говорят: Достоевский — педофил, а это уже серьезный глубокий уровень осуждения, как с Майклом Джексоном. Потому что одно дело — быть неприятным человеком, другое дело — быть педофилом. Но у нас, по сути, кроме каких‑то открытых публичных фактов нет возможности ничего этого доказать.

Василий Перов. Портрет писателя Федора Достоевского, 1872 год

Егор: Это очень интересный кейс, потому что как раз основан на словесных обвинениях. Но есть, скажем, случай Толстого — вещи, за которые критикуют Толстого с позиций даже не то чтобы феминизма, а просто пристойного поведения: не нужно быть радикальной феминисткой, чтобы считать, что Толстой не всегда вел себя с женой пристойно — и все это довольно хорошо задокументировано, довольно много. Или с Лермонтовым то же самое: мы доподлинно знаем о его неприятном поведении.

Илья: Слушай, в случае с Толстым есть повесть «Крейцерова соната», уникальный текст, который был одновременно запрещен некоторое время и в России, и в США. Он был запрещен почтовой службой США на год, потом было очень смешное постановление суда, в котором была фраза, что почтовая служба США не обладает экспертизой в вопросах литературы, поэтому не имеет права запрещать творчество графа Толстого.

Если коротко, суть «Крейцеровой сонаты» сводится к тому, что все женщины — шлюхи, вопрос только в цене. Это прямо мизогинистический памфлет.

С Лермонтовым та же история. «Героя нашего времени» проходят в школе довольно рано, классе в седьмом, из‑за чего многие дети не понимают, что происходит. Я всем советую перечитать «Героя нашего времени», если вам хотя бы 25–30 лет, и вы пережили несколько отношений — между мужчиной и женщиной, мужчиной и мужчиной, женщиной и женщиной, неважно. Это прям хоть сейчас публиковать на сайте «Вандерзина» с заголовком «Герой нашего времени» — проповедь мерзкого токсичного мужика». И в целом как бы русская литература в этом смысле достаточно мизогинна.

Егор: Мне кажется, что есть разница между сексизмом, скажем, Тургенева и мизогинией Лермонтова. Понятно, что вся литература XIX века в той или иной степени мизогинна — это отчасти примета времени. В том-то и дело, что Лермонтов пишет не про какой‑то отстраненный опыт, он не воображает себе такого мудака, как Печорин, — он сам был примерно таким же. Довольно хорошо и много чего документировано — хотя бы история, как он влюбился в невесту кузена, потом разлюбил, отбил ее и бросил, вот просто потому что.

Илья: Это как если бы Харви Вайнштейн спродюсировал фильм «Герой нашего времени» про такого циничного уставшего Марви Майнштейна, который спал с молодыми актрисами. То есть действительно узнаваемость до степени смешения. Понятно, что это в некотором смысле автопортрет.

У меня есть еще один важный тезис. Ты правильно сейчас сказал про XIX век: очень важно вообще человеческую культуру рассматривать в динамике. Этические и эстетические культурные стандарты постоянно меняются, даже на протяжении нашей жизни отношение к ЛГБТ-бракам и к легализации травы изменились довольно сильно. В целом это нормально, что человечество меняет свои стандарты и оптику. Мы сейчас из начала XXI века переоцениваем наше все — но это происходило всегда.

Есть очень хорошее эссе Тургенева «Гамлет и Дон Кихот», где он говорит, что это два героя на стыке средних веков и нового времени. То есть если бы «Дон Кихот» был написан в XV веке, все органично: ходит чувак, воюет с великанами. А в начале XVII века это выглядит суперкомично. Аналогично, если мы сейчас опишем персонажа типа Печорина, который начитался Толстого и Лермонтова и ходит так по Москве XXI века — это будет выглядеть смешнее, чем князь Мышкин, такой рассинхрон оптик. Или другой пример: христианская культура отменила примерно 90% античной культуры.

Егор: Вот это я понимаю cancel culture.

Илья: Да, на самом деле первая cancel culture — это V–XI век: прибегает к тебе толпа бородатых монахов и закрывает твой платоновский лицей, который работал тысячу лет, потому что вы поклоняетесь языческим богам.

Егор: Это хорошо, если просто закрывает.

Илья: Ну рубят статуи, жгут книги, потому что книги им не нравятся.

В сокровищнице нашей культуры есть древнегреческий театр — Софокл, Аристофан, Еврипид. Но мы на них смотрим через оптику плюс-минус современного театра, который идет со времен Шекспира. Очень мало людей знают контекст. Это была важная часть политического процесса в древнегреческом полисе: граждане собирались на голосование, и им показывали действо. Это как сейчас люди собираются на голосование, а им еще бублики-баранки — и играет Стас Михайлов. Функцию Стаса Михайлова и подарочных пряников на голосовании за поправки в Конституцию выполняла пьеса Еврипида.

Мы вообще не понимаем практики того общества или, например, общества XIX века. Есть комментарий Лотмана к «Евгению Онегину»: прошло 200 лет, но мы ни хрена не знаем контекст того времени. Происходит оптическая иллюзия: нам кажется, что мы понимаем, но мы не понимаем.

Золотой век русской литературы, если его изложить в категориях «Оккупай Уолл-стрит», — это «1% пишет для 1%». Как если бы депутаты Госдумы для депутатов Госдумы писали стихи.

Высший политсовет «Единой России» издает друг для друга три литературных альманаха, а спустя 500 лет на основании этого будут делать выводы про русскую культуру XXI века.

А другой момент — у нас в принципе сейчас некий стык эпох, и формируется новая этика. Литература в том числе выполняла всегда функцию некоего морально-этического камертона. Конечно, со мной поспорят философы — от Аристотеля до Ханны Арендт, — но я не уверен, что существует универсальная этика.

Егор: Мы склонны к тому, чтобы универсализировать собственную этическую систему, наверное.

Илья: Мы смотрим через призму современной этики и через нее оцениваем. Но в идеале, мне кажется, у нас должна быть палитра. Чем больше у тебя призм, тем богаче твой экспириенс. Круто посмотреть на Печорина через призму «Вандерзина» и оценить — для того, чтобы много людей не вели себя как мудаки в своих отношениях.

Егор: Я бы сказал, не смотреть на Печорина через призму «Вандерзина» в 2020 году довольно странно, потому что это самый очевидный инструмент, странно им не пользоваться. Но с другой стороны, сводить Печорина к этой призме — тоже не совсем правильно.

Илья: Если ты начинаешь смотреть на все только через призму «Вандерзина», что многие люди сейчас делают — и имеют на это право, — мир может предстать немного… однобоким? Но я считаю, что стоит попробовать расширить свою палитру этих оптик. Даже в рамках современного левого дискурса есть постколониальная оптика, есть полдюжины разных оптик. На того же Лермонтова или Пушкина можно посмотреть с точки зрения колониальной и постколониальной оптики. Не говоря еще о том, что есть много интересных оптик за пределами левого дискурса.

Егор: Когда Пушкин говорит, что его оценят «и гордый внук славян, и ныне дикой тунгус, и друг степей калмык», — это буквально колониальная оптика. Почему‑то очень редко рассматривают Российскую империю как колониальное, по сути, государство.

Илья: А еще есть система крепостного права, благодаря которой они все и жили. Оптику Black Lives Matter нам сложнее понять, хотя у большинства из нас предки были крепостными крестьянами. Мы себя ассоциируем с Пушкиным или с Лермонтовым, хотя с большой вероятностью наши предки работали в поле, чтобы эти чуваки ездили друг к другу на балы и пили шампанское. И этот дискурс вообще не получает развития. Когда пытаются об этом говорить, сейчас это зачастую воспринимается комично — но это совершенно не отрефлексировано.


В Советском Союзе произвели подмену, выбрали некоторых чуваков и сказали: вот это канон, и мы их не будем шеймить за то, что они были крепостниками.

Егор: Это как есть «плохие» рабовладельцы, которым не ставят статуи, и «хорошие» рабовладельцы, которым ставят. А когда памятники «хорошим» рабовладельцам тоже начинают сносить, у людей начинает сбоить, выявляется когнитивный диссонанс. А как ни относись к этой практике, это, по крайней мере, последовательно. Условно говоря, если мы шеймим одних людей…

Илья: …то надо убрать Вашингтона с однодолларовой банкноты, поскольку Джордж Вашингтон был рабовладельцем. Это самая сердцевина вообще американской государственности.

Егор: Как пел недавно Фаррелл Уильямс, тринадцатая поправка отменила рабство, но полюбуйтесь на рабовладельцев, позирующих на ваших купюрах.

Илья: Да! Договорю про колониальную оптику. Сколько делается для ее рефлексии в тех же США — тот же «Джанго освобожденный». Если снять аналог «Джанго освобожденный» про крепостное право, это имело бы очень сильный психотерапевтический эффект. Наша культура суперцентрирована: средняя полоса, дворянская усадьба, золотой век русской культуры. У нас нет культуры фронтира — ну окей, есть «Тихий Дон».

Егор: Как человек, который живет в Сибири, я считаю, что самая недоисследованная культурой тема — это Сибирь как русский Дикий Запад.

Илья: У меня были предки-поморы, я довольно много этой темой интересовался. Вообще да, есть поморы, сибиряки, Урал, казаки Юга — их всех как бы вычеркнули из русской культуры. Русская культура — это от Брянска до Нижнего Новгорода, от Пскова до Орла, дворянские усадьбы, мы пишем и живем во французской культуре. И есть какие‑нибудь «Охотничьи рассказы» Тургенева про Хоря и Калиныча — такие вот лубочные мужики.

Егор: И по большому счету все представители нетитульной культуры включаются в культуру исключительно как бы для того, чтобы показать величие Пушкина: он такой великий, что его тунгус оценит. Или чтобы Пушкин рассказал в своих записях о путешествии в Арзрум, как он приставал к калмычке, а она его балалайкой огрела — глядите-ка, тоже женщина.

Илья: Если промежуточно резюмировать, я бы предложил принцип «Пусть цветет сто цветов» — в том смысле, что чем атаковать эту дворянскую культуру средней полосы, может быть, лучше показать — а вот сибирская культура, поморская культура, казацкая культура, культура малых народов Севера.

Егор: Женщины-писательницы, которых в каноне почти нет.

Илья: Я сейчас читал книгу [Дмитрия] Святополка-Мирского, «История русской литературы». Он перечисляет имена писательниц и поэтесс XIX века — я понимаю, что впервые слышу многие эти имена! Я открываю их стихи — у них хорошие стихи, то есть на каком основании их вообще не было в моей ментальной карте?

В обывательской картине до Ахматовой и Цветаевой просто никого из женщин там нет. А это неправда! Даже во времена Пушкина уже есть поэтессы, писательницы.

Егор: Очень интересно, что западная культура, разумеется, тоже мужчиноцентричная и, разумеется, сексисткая — но в нашем каноне вообще нет широко известных женщин до XX века, а в англоязычном или франкоязычном есть, пускай их и мало: Тургенев дружил с Джордж Элиот, Пушкин был современником Мэри Шелли и Джейн Остин. А в русской культуре для неспециалистов до какого‑то момента женщин нет — вообще.

Хотел еще сказать насчет рассмотрения культуры в движении. Мне кажется, что не вычеркивая каких‑то людей или произведений, не укладывающихся в современную этику, мы делаем хорошо, потому что получаем возможность смотреть на процесс в динамике. Мы получаем возможность оценить, насколько продвинулись мы и куда движемся, например, в вопросах прав женщин, прав различных народов — или где мы недостаточно хорошо двигаемся. То есть если мы сейчас смотрим на Лермонтова и говорим, что это не окей, мы видим не только что с точки зрения «Вандерзина» Лермонтов и Печорин — токсичные мудаки, но также и что наше общество в значительно большей степени поддерживает ценности феминизма, чем 200 лет назад.

Подробности по теме

Мадлен Миллер — про любовь Ахилла и Патрокла, ведьм-феминисток и Зевса-насильника

Мадлен Миллер — про любовь Ахилла и Патрокла, ведьм-феминисток и Зевса-насильника

Илья: Я вижу либо два направления, которыми можно двигаться нам — в смысле, людям, читающим книги. У подавляющего количества взрослых людей есть незакрытый гештальт, вот возвращаясь к этому скриншоту школьной учительницы, которая пишет: «Слишком много высказывал свое мнение, тройка».

Я бы разграничил содержание творчества и личности авторов. В принципе, я заметил, что любому человеку в смол-токе ты предлагаешь посмотреть на Печорина в оптике «Вандерзина» — и у тебя получится гарантированный интересный разговор.

Лайфхак людям для вечеринок: инициируйте обсуждение Печорина.

Входишь и говоришь не «Давайте сбросим Пушкина с корабля современности!», а «Давайте обсудим, что, может быть, Чацкий не однозначно положительный чувак». Собственно, в чем вообще конфликт «Горя от ума»: он вскружил 14-летней Софье голову, а потом внезапно «Я уеду на 3 года в Западную Европу — чисто поучиться, потусоваться». Возвращается — и такой: «А че это ты меня не ждала и замутила с каким‑то другим чуваком?» То есть если мы посмотрим опять же через призму здравого смысла, это дичь какая‑то — чувак ведет себя абсолютно как мерзкий нарцисс.

То есть если коротко резюмировать — надо предложить сказать: люди, вы имеете право на любое мнение о Чацком, Онегине, Печорине, Катерине, Наташе Ростовой, вы можете считать, что «Война и мир» — это говно, вы можете считать, что у «Евгения Онегина» примитивная пошлая фабула». Ну то есть… люди считают, что они как бы не entitled иметь такое мнение.

Вы можете иметь любое мнение. Если вы его можете эстетически подкрепить — хорошо. Не можете — тоже окей.

Вот как у Хармса, вы можете прийти, сказать: «А по-моему, это говно»; да, может быть, это будет не очень мотивированное мнение, но вы имеете право на любое суждение о героях и книгах. Это будет иметь даже политический эффект. Если человек считает, что не имеет права на свое мнение о «Грозе» Островского, то какое там мнение о честности выборов.

Егор: Он не имеет права назвать токсичного мудака токсичным мудаком.

Илья: Да! Потому что у него флешбэки, ему 11 лет, его учительница бьет линейкой по голове. Это реально травматический опыт миллионов людей, то есть это хуже, чем… Ну, не хуже чем армия, но в каком‑то смысле…

Егор: Армию хотя бы не больше половины населения переживает, а в школу ходят все.

Илья: Да, это как вьетнамский синдром, только синдром школьной литературы. То есть я серьезно считаю, что первый шаг — это в принципе инициировать эти разговоры. А второй шаг, уже более сложный — оценивать личности и персоналии самих авторов с точки зрения этики. Для этого их нужно немножко низвести с уровня памятника и сказать: этот человек написал книги, нам есть что обсудить. Допустим, нам нравится «Гроза», но не нравится Островский. Или Островский классный мужик, я бы с ним выпил пива, но «Гроза» — это какая‑то скучная фигня. В любой комбинации это нормально.

Егор: А может ли быть полезен русской литературе инструмент, который использует Disney? Вот они запустили стриминговый сервис, и к целиком или отчасти расистским мультикам добавили дисклеймер: «Фильм отражает устаревшие концепции». Может, нужно приучиться говорить не «Герой нашего времени» — великая повесть», а говорить «Герой нашего времени» — это великая повесть, которая необязательно учит вас, как надо правильно жить».

Илья: Начну немного издалека. Мы недавно в нашем книжном клубе разбирали «Женщину французского лейтенанта» Фаулза. Она построена так: действие происходит в XIX веке, но роман пишется из позиции 1967 года, и там очень много авторских отступлений, которые задают контекст, поясняют викторианскую мораль и вообще события викторианской Англии. И когда мы его обсуждали, я сказал, что я бы хотел почитать в таком нарративе условную «Анну Каренину». Это может быть комментарий, предисловие, послесловие, которое задает тебе некий контекст для лучшего восприятия это книжки.

Другой хороший пример, где, мне кажется, это было бы оправданно, — «Идиот» Достоевского, тоже недавно его перечитывал. Настасья Филипповна — суперроковая женщина, фам фаталь, которая бросает деньги в камин, у Достоевского она такое исчадие ада, и только князь Мышкин, Христос-человек, ее может простить. Но сейчас, внимание, включаем оптику «Вандерзина». История Настасьи Филипповны: ее родители умерли, когда она была девочкой. Ее забрал богатый сосед и начиная лет с 16 он начал ее, еще девочку-подростка, непрерывно насиловать.

Она выросла в этой токсичной атмосфере, у нее куча проблем в голове, ее очень жалко. Но все говорят: «Ты падшая женщина».

Егор: Так вы же ее и уронили, эту падшую женщину.

Илья: Да! Ее смог — внимание на слово — простить только князь Мышкин. И тут только один может быть вопрос у современного человека: сука, а за что ее было прощать? Возвращаемся к письму Страхова про Достоевского-педофила — я, кстати, не думал в этой оптике про «Идиота», опять какое‑то изнасилование маленьких девочек.

То есть явно нужен какой‑то комментарий, что в русском обществе того времени было какое‑то очень странное отношение к женщинам и к тому, что богатый помещик насилует маленьких девочек бедного соседа-помещика, который умер. Всем было окей, и виновата сама эта девочка. На мой взгляд, если ты просто медленно вдумчиво произнесешь слова, то понятно, что это какая‑то дичь. Но, возможно, здесь нужен некий комментарий, может быть, люди читают по диагонали страницу, а я призадумался. Если просто обратить на это внимание, мне кажется, было бы вполне оправданно.

Егор: Ну да, в школе этот ужас пропустить легче легкого: ты читаешь этот огромный роман по диагонали, в спешке — и у тебя просто слепое пятно на этом месте. Есть замечательная практика переписывания различных сюжетов в другой оптике — было бы очень здорово, конечно, почитать роман про Настасью Филипповну, в которой второстепенным персонажем являлся бы Мышкин, который ее непонятно за что «прощает».

Илья: Ну, собственно, да. Люди не задаются вопросом — а почему женщина стала фам фаталь. В большинстве случаев это какая‑то вот такая история Настасьи Филипповны. Какая‑то, может быть, глубинная травма, которую просто никто не копает, потому что это им не интересно.

Петр Заболотский. Лермонтов в ментике лейб-гвардии Гусарского полка, 1837

Егор: Ты в начале разговора верно заметил, что для того, чтобы продать что‑то ненужное, надо купить что‑то ненужное. Но проблема вот в чем: несмотря на то что канон — очень неопределенная штука, и нет какого‑то объема, который нужно заполнить каноном, все равно количество великих писателей в разуме человека ограничено. Если мы добавим к 50 мужчинам-дворянам 40 женщин, 30 калмыков и еще кого‑нибудь, то понятно, что ничего хорошего из этого не выйдет. Люди не станут шире особо думать, потому что в голове для них не хватит места. Не нужно ли, чтобы освободить место, кого‑нибудь все-таки подвинуть?

Илья: Я, конечно, попробую сейчас усидеть на двух стульях. Мне кажется, что нужно попробовать убрать эту бронзовость и сделать канон более подвижным. Вот я недавно читал биографию Бродского, у него был специфический поэтический вкус, и он очень ценил Баратынского, как я уже говорил. Я понял, что Баратынский к тому же мой земляк, он тоже из Тамбовской губернии был — при этом я никогда им не интересовался. Я прочитал биографию Баратынского, прочитал его стихи, и в мой канон Баратынский вошел. Святополк-Мирский высоко отзывался о том же Батюшкове; я почитал стихи Батюшкова, увидел в них много предвещающего модернизм и даже символизм — и Батюшков тоже вошел в мой канон. Или, допустим, есть «Полинька Сакс» Дружинина — книга написана в середине XIX века, очень уважительно к женщинам. «Полиньки Сакс» нет в русском каноне и в школьной программе. Ну то есть как я это вижу — допустим, я или какие‑то другие, прости господи, литературные инфлюенсеры могут сказать: «Ребята, очень классная небольшая повесть, почитайте «Полиньку Сакс». Или вот я нашел архангелогородского поэта с пересказом поморских сказок». Ну не абстрактно, как вот ты говорил: сядем и будем искать по разнарядке восемь калмыцких поэтов, семь уральских, 28 сибирских… Это будет такая сталинская методичка шиворот-навыворот.

Я за то, чтобы взять кувалду и разбить этот канон, если это некая хрустальная ваза, или даже бронзовый памятник, как памятник генералу конфедератов.

Потому что Пушкин как живой человек мне интереснее, чем Пушкин как памятник. Я понимаю, что если Пушкин перестанет быть памятником, кто‑то вообще к нему не вернется. Но те, кто к нему придет как к человеку, кайфанут в тысячу раз больше. Потому что Пушкин как живой человек — это гораздо большее эстетическое наслаждение. Давай откровенно: сейчас, когда и ты, и я читаем Пушкина, над нами все равно довлеет вот это «Пушкин — наше все». Нам очень трудно избавиться от этой иерархической оптики, которая говорит, что нам это должно нравиться. И в каком‑то смысле Пушкин выиграет, если мы избавимся от груза того, что он обязан нам нравиться.

Егор: Более того, когда сбрасывают с корабля современности Пушкина, Достоевского, кого угодно — делают ли это футуристы в манифестах или феминистки в твиттере, — это происходит не только из‑за того, что Достоевский был мудак, а из‑за того, что Достоевского нас заставляют любить.

Илья: Против иерархии, а не против Достоевского. Они скорее протестуют против школьной учительницы, против Владимира Путина, против РПЦ, против своей мамы, против неприятной соседки, против консьержки в подъезде. Это протест, такой фак зе систем.

Егор: Думаю, что это протесты и против Достоевского тоже, безусловно, потому что там есть о чем протестовать. Просто я имею в виду, что и протестовать против живого человека, опять же, гораздо интереснее, более внятно, более полезно, чем против памятника. Потому что человек, который протестует против бронзовых памятников, выглядит непреднамеренно комично даже когда у этого человека есть вполне внятные доводы. Сражение с бронзовым Пушкиным — это сражение с ветряными мельницами.

Илья: Мне вспомнился «Медный всадник» Пушкина про борьбу с памятниками. Пушкин настолько велик, что предвидел даже эту ситуацию.

Егор: Разумеется, это буквально борьба с медным всадником. И она выглядит комично именно потому, что это борьба для начала с медностью Пушкина, а потом уже с Пушкиным.

И есть вопрос, нужно ли еще раз сносить Пушкина — но с медностью его точно нужно бороться.

Илья: Я думаю еще, что иерархичность и репрессивный аппарат имеют много лиц. Зачастую какой‑нибудь человек в твиттере, может, лишний раз побоится кенселить Владимира Путина — а кенселить Федора Достоевского тоже достаточно резонансно, но гораздо безопаснее. Или вступить в конфликт с неприятной бабушкой на лавочке у твоего подъезда тоже гораздо более тревожно, чем просто написать «Пушкин — говно!». Я не осуждаю, не критикую этих людей, я пытаюсь реконструировать. Я думаю, что есть довольно длинный список людей, через которых эта иерархия на них давит. Но в каком‑то смысле Достоевский — это легкая мишень, поскольку Достоевский ночью к ним не придет и не постучится в окно.

Егор: Мне кажется, здесь ты не совсем прав, потому что на Достоевского наезжают не только потому, что он легкая мишень, а потому, что, по крайней мере, в трактовке этих людей, Достоевский — это такой из фундаментальных камней нашей культуры, на котором стоят в том числе и бабушка у подъезда, и Путин, и все на свете.

Илья: Согласен. Кстати, по поводу памятников — в Москве на Камергерском переулке есть памятник Чехову. Он стоит в уголке и совершенно не на пьедестале. Я очень его люблю, потому что он очень соответствует самой фигуре. Чехов всегда ставил себя на 97-е место в сотне русских деятелей культуры, он был не ложно скромный, а правда достаточно скромный человек.

У нас если памятник — то вот такой — ух! А если просто поставить памятник без пьедестала? А если поставить памятник, где человек сидит на лавочке, курит на берегу реки? Можно поэкспериментировать.

Егор: Не знаю, знаешь ли ты, но в Томске тоже есть памятник Чехову.

Илья: Нет, не знал.

Егор: Дело в том, что Чехов, когда ехал на Сахалин, вел записи, и про Томск написал, что город нетрезвый, грязный и вообще черт знает что. В ответ на что томичи поставили на берегу Томи совершенно потрясающего вида памятник. Там внизу написано, что это Антон Павлович в Томске глазами пьяного мужика, лежащего в канаве и не читавшего «Каштанку». И это в каком‑то смысле тоже оптика. То есть, условно говоря, можно памятники посносить, и, разумеется будут поставлены новые памятники. Так работает культура. Культура всегда ставит новые памятники. Но можно ставить новые памятники глазами разных людей, разных страт и так далее.

Илья: Мне в этом смысле ближе английский подход, где у здания палаты общин стоит Кромвель — человек, который по сути парламент уничтожал. И вообще при монархии стоит памятник человеку, который казнил короля. Я бы постарался действительно сделать так, чтобы цвело 100 цветов: чтобы стоял старый памятник Пушкину — и где‑нибудь стоял новый. Короче, я не знаю, надо или не надо, сносить или не сносить памятники, вычеркивать или не вычеркивать. Я считаю, что чем больше оптик в арсенале, чем больше памятников, чем больше точек зрения — тем лучше. Какие‑то радикалы из твиттера скажут, что это мягкие полумеры, но я действительно считаю так. Я уважаю их оптику, и я готов смотреть в том числе и через их оптику. А если у вас будет еще оптика V века до нашей эры и оптика Шекспира, то мы явно от этого не обеднеем.

Егор: Если мы будем смотреть, условно говоря, через призму феминизма на Пушкина, с одной стороны, выиграет феминизм, разумеется, а с другой стороны, выиграет и Пушкин, потому что внимательное чтение какого угодно текста через какую угодно оптику этому тексту идет всегда только на пользу.

Илья: Ну вообще да. Невозможно прочитать Пушкина очищенно. Если ты считаешь, что ты читаешь через никакую оптику — значит, ты просто не отрефлексировал свою оптику. Значит, ты читаешь через оптику, не знаю, Первого канала. В момент, когда ты проговариваешь свою оптику, ты становишься более интересным читателем. И пожонглировать оптиками интересно. Сегодня я читаю Пушкина глазами феминизма, а завтра почитаю Симону де Бовуар глазами Пушкина. Кто‑то скажет, что это такая интеллектуальная игра в бисер — а мне кажется, что чем больше осознанных практик изучения объектов культуры, тем лучше.

И мне кажется важным в конце сказать, что вообще не может быть неправильных оптик. Они могут быть ужасны — я бы не очень хотел изучать что‑либо через оптику нацистов, но я как минимум о ней знаю. Она мне лично неприятна, она вызывает омерзение, отвращение. Но в принципе этих оптик сотни, тысячи.

Подробности по теме

«Новая» этика — спецпроект «Афиши Daily»

«Новая» этика — спецпроект «Афиши Daily»

Названа самая популярная книга школьной программы

Ей оказался роман «Преступление и наказание».

В преддверии Дня знаний, который ежегодно отмечается 1 сентября, книжный сервис «ЛитРес» изучил свою статистику за последний год с целью выяснить, какие произведения из обязательной школьной программы пользуются наибольшей популярностью у пользователей.

Интересно, что в топ-10 попали исключительно электронные книги, которые можно скачать бесплатно.

Пальма первенства у социально-психологического романа Федора Достоевского «Преступление и наказание». На втором месте — повесть Антона Чехова «Палата №6». В центре сюжета книги — история главного врача психиатрической больницы, который по стечению обстоятельств оказался в ней же пациентом. Следом идет роман о вечном конфликте поколений — «Отцы и дети» Ивана Тургенева. Четвертая строчка досталась одному из самых известных произведений мировой литературы — эпопее «Война и мир» Льва Толстого. Интересно, что в нем фигурирует более 550 персонажей, как вымышленных, так и исторических. Замыкает пятерку лидеров роман в стихах «Евгений Онегин», над которым Александр Пушкин трудился более семи лет.

«Преступление и наказание» Федора Достоевского – не случайно самое популярное произведение школьной программы у россиян. В романе переплетается такое количество разных тем, что люди неоднократно возвращаются к нему и перечитывают его в течение жизни. И каждому человеку произведение даёт надежду на спасение. Это философский роман о непростом внутреннем конфликте, о реакционных взглядах и о том, почему отсутствие веры и болезненное самолюбие могут привести к человеческой гибели. Что интересно, Достоевский не упрекает своего героя, а наоборот, позволяет ему искупить свою ошибку и исправиться», — комментирует результаты исследования шеф-редактор ГК «ЛитРес» Екатерина Писарева.

В топ-10 также вошли комедия в стихах «Горе от ума» Александра Грибоедова, поэма «Мертвые души» Николая Гоголя, «Герой нашего времени» Михаила Лермонтова и «Капитанская дочка» Александра Пушкина, а также повесть «Гранатовый браслет» Александра Куприна.

Школьная программа по литературе на экране

Если ребенку с трудом даются литературные классики, покажите ему хорошую экранизацию, которая вдохновит прочитать книгу. Спецпроект портала Культура.рф позволяет смотреть замечательные экранизации: здесь и «Обломов», и «Дама с собачкой», и «Анна Каренина», и «Война и мир». Есть кое-что и для младших школьников. Вот полный список фильмов:

Обязательная литература


Л.Н. Толстой. Война и мир 

Л.Н. Толстой. Анна Каренина 

Ф.М. Достоевский. Идиот 

Ф.М. Достоевский. Бесы

Н.В. Гоголь. Тарас Бульба 

А.И. Куприн. Гранатовый браслет 

А.П. Чехов. Дама с собачкой 

А.П. Чехов. Дядя Ваня 

А.Н. Островский. Бесприданница 

И.С. Тургенев. Дворянское гнездо 

И.А. Гончаров. Несколько дней из жизни Обломова 

М.А. Булгаков. Белая гвардия 

М.А. Булгаков. Собачье сердце 

М.А. Булгаков. Мастер и Маргарита 

М.А. Шолохов. Тихий Дон 

Внеклассное чтение


А.С. Грин. Алые паруса 

А.Н. Толстой. Петр Первый 

И. Ильф и Е. Петров Двенадцать стульев 

Э.М. Ремарк. На Западном фронте без перемен 

У. Шекспир. Гамлет 

М. Митчелл. Унесенные ветром 

Великая Отечественная война


М. Шолохов. Они сражались за Родину 

М. Шолохов. Судьба человека 

К. Симонов. Живые и мертвые 

А. Фадеев. Молодая гвардия 

Б.Васильев. А зори здесь тихие…

 

Младшая школа


А.С. Пушкин. Сказка о царе Салтане 

А.С. Пушкин. Руслан и Людмила 

В. Каверин. Два капитана 

Г. Белых, Л. Пантелеев. Республика ШКИД 

А. Гайдар. Тимур и его команда

А. Гайдар. Чук и Гек

Из: Культура.рф 

Образование в Братьях Карамазовых

Классика Федора Достоевского, Братья Карамазовы , на мой взгляд, в основном о душе России, какой она была в конце 19 века. В основном речь идет о перетягивании каната между нарастающей волной атеизма (представленной Иваном, Ракитиным и Смердяковым) и мерцающим светом теизма, выраженным в традиционном русском православии (представленном Зосимой и Алешей). В основном это не касается образования. И все же те немногие моменты, когда образование выходит на первый план, не менее интересны и не менее важны, потому что они второстепенны.Во всяком случае, их интерес и значимость повышены из-за обширной темы, вокруг которой они вращаются. В Братья Карамазовы , как и в жизни, образование не главное. Но и в Братья Карамазовы , как и в жизни, образование сохраняет свое незыблемое место на периферии важнейшего дела — вечных душ человеческих и войны, в которую они вовлечены.

Высшее образование, особенно французского типа, несколько раз упоминается на протяжении всего романа, хотя никогда подробно не обсуждалось напрямую.Вместо этого именно на воспитание русского школьника по имени Коля Кросоткин Достоевский направляет самое пристальное внимание. Коля — тринадцатилетний (скоро будет четырнадцать, он хотел бы, чтобы вы знали) летний мальчик во время его первой встречи с героем романа Алешей Карамазовым.

Для тех, кто не читал книгу, Достоевский характеризует Алешу как «человеколюбца», ведущего монашескую жизнь, «потому что она одна поразила его в то время и представила ему… идеальный выход для его души, из тьмы мирской злобы к свету любви.Однако монашеская жизнь все-таки не должна была стать призванием Алеши, ибо, когда старец Зосима приближается к смерти, он поручает Алеше навсегда оставить монастырь по его отъезде и преследовать «великое послушание» и «неустанно трудиться» в мир. Это делает Алеша, и его работа в мире приводит его к тому, что он служит, в том числе, школьникам Скотопригоньевска.

Что касается Коли, то его отец умер, когда он был младенцем. Он резкий, немного озорной, но добросердечный мальчик, который считает себя вполне взрослым и зрелым и хотел бы, чтобы другие поступали так же.Незадолго до знакомства с Алешей он сказал младшему школьнику, что он социалист, и уверенно, хотя, конечно, с видом притворного равнодушия, объяснил ему основные положения. Затем, собравшись вместе с несколькими младшими школьниками и Алешей, Коля излагает свои вполне сформировавшиеся и явно попугайские представления об образовании.

— Я, во всяком случае, не считаю важными эти бабушкины сказки и вообще не очень уважаю всемирную историю, — прибавил он вдруг небрежно, обращаясь теперь ко всем присутствующим.

«Всемирная история, сэр?» — спросил вдруг капитан [отец одного из гимназистов] с каким-то испугом.

«Да, всемирная история. Это изучение последовательности человеческих глупостей, и ничего более. Я уважаю только математику и естествознание, — расхвастался Коля и взглянул на Алешу: это было единственное мнение в комнате, которого он боялся. Но Алеша был по-прежнему молчалив и серьезен…

— А еще эти классические языки, которые у нас теперь есть: просто безумие, ничего больше… Опять ты, кажется, не согласен со мной, Карамазов?

— Не согласен, — сдержанно улыбнулся Алеша.

— Классические языки, если хотите мое полное мнение о них, — это полицейская мера, это единственная цель их введения, — опять Коля постепенно запыхался, — их вводили потому, что они скучны, и потому, что они притупить свои способности. Это уже надоело, так как сделать еще скучнее? Это уже было запутано, так как же сделать его еще более запутанным? Вот они и придумали классические языки. Это мое полное мнение о них, и я надеюсь, что никогда его не изменю, — резко закончил Коля.На обеих его щеках появились покрасневшие пятна.

— Это правда, — согласился вдруг Смуров (мальчик, которому Коля объяснял социализм), старательно слушавший, звонким и убежденным голосом.

«И он сам первый по латыни!» один мальчик в толпе плакал….

«Что из этого?» Коля счел нужным защищаться, хотя и похвала ему очень понравилась. «Я вкалываю на латыни, потому что надо, потому что я обещал матери, что закончу школу, и я думаю, что, чем бы ни занимался человек, он должен делать хорошо, но в душе я глубоко презираю классицизм и всю эту низость… Вы не не согласен, Карамазов?

«Почему «подлость»?» Алеша снова улыбнулся.

«Но, боже мой, классика переведена на все языки, поэтому латынь для изучения классики была совершенно не нужна, она нужна была только как полицейская мера для притупления способностей. Разве вы не назвали бы это подлостью?»

«Но кто тебя всему этому научил?» — воскликнул Алеша, наконец удивившись.

Разговор резко обрывается и никогда не возобновляется. Разговор Коли и Алеши в следующей главе (метко названной «Скороспелость») вращается вокруг более важных вещей и того, как они формируют — вернее, деформируют — сердце молодого Коли.

Но разве не увлекательно это короткое столкновение идей об образовании? Здесь, в устах вымышленного школьника сто пятьдесят лет назад, мы получаем защиту STEM-образования и осуждение изучения классических языков. Как нарастающая волна атеистического социализма влияет на представления об образовании в России XIX века? У нас есть ответ здесь. Единственная польза от изучения прошлого состоит в том, чтобы узнать, какими глупыми они были тогда, и единственная мыслимая цель заставить школьников учить латынь — утомить и одурманить их.

Нам просто говорят, что Алеша не согласен. Причины его несогласия остаются для наших предположений. Возможно, это происходит как-то так. Его теизм взрастил в нем приверженность гуманитарным наукам — его любовь к Богу укрепила его любовь к человеку. Его христианская приверженность научила его тому, что прошлое полно героев, что лучшее, что у нас есть в настоящем (т. е. Евангелие), — это то, что мы получили от предыдущих поколений, и это лучшее, что мы можем передать. будущее.Итак, это история. А классические языки?

Во-первых, важно помнить, что изучение языка и гуманитарные науки всегда взаимосвязаны. Тексты, которые вы хотите прочесть, наиболее тщательно определяют повестку дня для языков, которые вы собираетесь изучать. Как христианский теизм Алеши породил в нем приверженность к классической истории, так его приверженность к классической истории породила в нем приверженность к античным языкам. Во-вторых, возможно, это внутренняя непоследовательность про-STEM, контр-латинской позиции.Чтобы быть сторонником STEM, Коля должен преуменьшать важность гуманитарных наук. Тем не менее, чтобы быть контра-латынином, он должен апеллировать к латыни и величайшему триумфу гуманитарных наук, то есть к тому, чтобы сделать величайшие истории и идеи доступными для современной аудитории, следя за тем, чтобы старое не стало забытым. Это все равно, что ссылаться на высадку на Луну как на доказательство бесполезности космонавтики. Наконец, на Алешу, несомненно, повлияла статья нашего основателя о способности латыни развивать юные умы, и он знал, что всякая позиция, полагающая, что изучение латыни оказывает притупляющее действие на ум, есть позиция бегства от поспешности.

Ну, то, что только может было у Алеши, может быть и у нас на самом деле. Наш христианский теизм должен привязать нас к истории и гуманитарным наукам, а нашу приверженность гуманитарным наукам — к изучению латинского и греческого языков. Если настаивать дальше, мы с удовольствием укажем на внутреннюю несостоятельность противоположной точки зрения и апеллируем к тем, кто мудрее нас и знает лучше.

Чтение Достоевского, Толстого и Na

‘Приглашая нас отойти от того, что сводило образование к экономии на измерении, оценке и применении, эта книга представляет собой прекрасную возможность совершить путешествие внутрь себя, от пределов образования к парадоксу его имманентности.Делая это через произведения таких литературных гигантов, как Достоевский, Толстой и Набоков, Робертс и Саверо, угощают нас выходом из затруднительного положения, которое поглотило образование. Образование и пределы разума предлагает своим читателям мощную итерацию, с помощью которой мы все могли бы начать освобождаться от ограничений вышколенного разума, где мы в основном и намеренно утратили способность к критике. Хочется надеяться, что эта книга также предлагает учителям, молодым и старым, новичкам или опытным, обновленную надежду на страсти, которые в первую очередь подтолкнули их к выбору профессии.’ — Джон Балдаккино, профессор художественного образования и директор Института искусств Университета Висконсин-Мэдисон

«Художественная литература Достоевского, Толстого и Набокова ниспровергает наши устоявшиеся и часто моралистические миры. Питер Робертс и Хернер Саверот показывают, насколько широкая и глубокая рациональность проявляется у этих великих писателей: например, мы захвачены «образовательным обманом» Лолиты . В отличие от безумного кибермира, они бросают нам вызов наградой за медленное, спорное чтение, где знакомое становится странным — здесь есть рассуждения, выходящие за рамки традиционной логоцентрической философии образования.Робертс и Сэверо предельно честны, показывая, как медленная, тревожная литература расширяет нашу способность рассуждать. Эта книга является значительным вкладом в человеческую систему образования, которая сама по себе своим изданием подрывает нынешний импульс образования к социальным наукам», — Дэвид Беккет, профессор педагогики Мельбурнского университета, Австралия.

«Робертс и Сэверо в этом научном прочтении Достоевского, Толстого и Набокова представляют собой искусно построенный мост между философией, литературой и образованием.Столь необходимые, своевременные и проницательные, авторы и их книга заслуживают достойного места в древней и сегодня все более важной области междисциплинарных исследований», — Лайам Фрэнсис Гирон, старший научный сотрудник, Harris Manchester College, Оксфордский университет, и Co. —

Учебная программа

— Тринити-школа в Ривер-Ридж


«Тринити-школа очень близка к идеалу в образовании. Это необыкновенная школа».

Мортимер Дж. Адлер, автор книги «Как читать книгу»

Ищете учебный план, который может бросить вызов и  и вдохновить вашего ребенка? В Trinity School мы считаем, что хотя обучение никогда не бывает легким, оно всегда должно быть полезным.

Наша учебная программа помогает учащимся изучать сложные предметы, такие как математический анализ и физика. Ваш ребенок закончит обучение, прочитав и обсудив оригинальные тексты таких авторов, как Гомер, Аристотель, Августин и Достоевский. И каждый участвует в нашей программе искусств, основанной на перформансе, играет в спектаклях, выступает на концертах и ​​представляет свои работы в жюри художественных шоу.

Программа Тринити-школы

по праву амбициозна, но темп учебной программы рассчитан на то, чтобы удивлять и привлекать внимание.Наше обязательство избегать менталитета «обучать на экзамене» означает, что собственные вопросы и опасения вашего ребенка будут направлять его или ее исследование, а небольшие размеры классов гарантируют, что учителя могут приспособиться к потребностям отдельных учащихся, будь то дополнительная помощь или большая проблема.

Изучите каждую из наших шести учебных областей, нажав ниже.

История сотворения, грехопадения и Божьей работы по искуплению Своего народа — это не только одна из величайших историй, когда-либо рассказанных, в христианском понимании она является ключом к пониманию человеческого состояния.Учащиеся Тринити-школы изучают библейскую географию, дважды просматривают Священное Писание, изучают традиции своей деноминации и заканчивают завершающим курсом о том, что может означать, говоря словами нашей миссии, «быть полезным Богу в мудрая забота и управление своим творением и созиданием своего царства». Учить больше.

Наш список для чтения состоит из многих величайших работ по философии, литературе, теологии и политической теории в западной традиции.Ваш ребенок будет учиться прежде всего путем обсуждения этих оригинальных текстов на семинаре с друзьями и учителями. Учить больше.

В математике мы фокусируемся не только на эффективном и точном решении задач, но и на том, как мыслить математически и понимать материал на глубоком уровне. Наша математическая программа вдохновляет учащихся всех способностей серьезно задуматься о математике. Учить больше.

Образование в области науки должно быть больше, чем передача информации.Учебники могут сделать только так много. В Trinity School ваш ребенок получит научную практику как практическую возможность исследовать загадки физической реальности. Учить больше.

Изучение латыни с седьмого по десятый класс познакомит вашего ребенка с чудесами классического мира на языке оригинала. Изучение латыни также помогает учащимся открыть ключи к изучению языка и углубить их понимание языка как такового. Вооруженные таким образом, студенты затем изучают третий язык в последние два года обучения.Учить больше.

Искусство не является факультативом в Trinity School, но является неотъемлемой частью образования каждого учащегося. Наше внимание к развитию навыков и работе с шедеврами в каждой дисциплине означает, что ваш ребенок сможет рисовать, раскрашивать, петь и играть с грацией и красотой, о которых вы, возможно, даже не подозревали. Учить больше.

«В Троице я научился думать как математик, ученый, философ, богослов. Благодаря всему, чему я научился в Тринити, все эти области открыты для меня.Я знаю, как искать Истину во всех этих вещах, и я не ограничен одним способом мышления».

Выпускник Тринити

Итальянский университет отступает после отмены Достоевского cou

Сначала опера, теперь литература: война России с Украиной влияет на искусство Италии.

Федор Достоевский стал неожиданной причиной разногласий в миланском университете из-за его решения отказаться от курса, посвященного русскому писателю XIX века.

Университет Милана-Бикокка сообщил итальянскому писателю Паоло Нори во вторник вечером, что его курс по автору книги «Преступление и наказание » был отменен «во избежание каких-либо споров в момент высокого напряжения.»

Недоверчивый, эмоциональный Нори прочитал содержимое электронного письма во время прямого эфира в Instagram, в котором он назвал решение университета «смехотворным», заявив, что «даже мертвые русские» теперь являются объектом цензуры в Италии.

«Паоло Nori»:
Perché ha reso noto che l’università #Bicocca di Milano ha deciso di annullare un suo corso di quattro lezioni sui romanzi di Fëdor #Dostoevskij per «evitare ogni forma di polemica, soprattutto interna, in questo momento di forte voltagee» рис.twitter.com/UzVt1tSUIP — Perché è in tendenza? (@perchetendenza) 2 марта 2022 г.

Новости об отмене его курса быстро распространились в социальных сетях, и университет подвергся критике, которая вскоре оказалась втянутой в то, чего он стремился избежать: в полемику.

В среду утром университет опубликовал заявление, в котором подчеркивается, что он «открыт к диалогу и готов слушать даже в этот очень трудный период, когда мы встревожены эскалацией конфликта».

рис.twitter.com/5CVyQxa1gU — Milano-Bicocca (@unimib) 2 марта 2022 г.

Подтверждено, что курс по Достоевскому действительно состоится, как и планировалось изначально, и объявлено, что ректор встретится с Нори на следующей неделе «на минутку отражение.»

Война в Украине не впервые за последние дни влияет на искусство в Милане.

Ранее на этой неделе мэр города Беппе Сала «исключил» возвращение Валерия Гергиева на подиум в Ла Скала из-за отказа российского дирижера осудить вторжение в Украину его друга Владимира Путина.

Коллоквиум

великих книг | Университет Пеппердайн


Основы на всю жизнь

Коллоквиум «Великие книги» представляет собой объединенную серию из четырех курсов, в которых учащиеся читать и обсуждать некоторые из самых влиятельных, наводящих на размышления и сильных книг когда-либо писал. От древних греков до наших дней эти работы стимулируют мысли и обсуждение идей, которые требуют нашего лучшего критического анализа и понимания большие вопросы и вечные проблемы.Благодаря чтению, обсуждению и письму учащиеся построить прочную образовательную основу не только для колледжа, но и для жизни.

Назначенные чтения включают литературу, философию, политику, психологию, науку, и религия. Авторы варьируются от Платона до Ницше, от Гомера до Достоевского и Августина. к Фрейду. Курсы подчеркивают важность открытого форума для обмена идеями, интеллектуального роста, и строгое академическое исследование.Наша цель не в том, чтобы студенты думали, как авторы мы читаем, но для студентов, чтобы опираться на чтения, чтобы думать самостоятельно.

Устраненные проблемы включают:

  • Правосудие
  • Основания нравственного выбора
  • Политическое лидерство
  • Радость настоящей любви
  • Смысл страдания
  • Человеческое и божественное существование

Запись на коллоквиум

Количество участников коллоквиума «Великие книги» ограничено.Единственная предпосылка участие означает право на изучение английского языка 101. Учащиеся, заинтересованные в поступлении на коллоквиуме также должны быть готовы посвятить значительное время и усилия необходимо заниматься на курсах. В частности, учащимся предлагается заполнить значительный объем как чтения, так и письма. Плата за выполнение этой работы составляет значительный интеллектуальный, духовный и личностный рост.

Хотя нет необходимости оставаться на коллоквиуме для всех четырех курсов, это даст учащимся возможность прочитать величайшие произведения, когда-либо написанные, охватывающие почти три тысячелетия, что дает максимальную пользу коллоквиуму предназначен для производства. Студенты обычно приходят на коллоквиум осенью первый год, когда они записываются на первый курс «Великие книги», чтобы выполнить первый год требование семинара.Как правило, студенты могут закончить к весеннему семестру своего обучения. на втором курсе, но могут завершить последовательность позже, особенно если они участвуют в международной программе.

Учащиеся, выполнившие последовательность коллоквиума Великих книг, выполнят следующие Требования ГЭ:

  • Первокурсный семинар
  • Два блюда из группы А
    • ENG 101, литература для старших классов
    • Один курс гуманитарных наук (HUM 111, HUM 212 или HUM 313)
  • Два блюда из группы B:
    • РЕЛ 301
    • КОМ 180
    • POSC 104
    • СОЦ 200

Учащиеся, заканчивающие Великие книги Я получаю зачет за первый год семинара, даже если они выберите не завершать последовательность.Учащиеся, которые не завершают последовательность, но пройти курс или курсы, выходящие за рамки Great Books. Я получу зачетную единицу к окончание школы, но нет кредита по общему образованию, кроме семинара первого года обучения.


Малые великие книги

Для студентов, заинтересованных выйти за рамки последовательности из четырех курсов и получить несовершеннолетний в Великие Книги, им нужно будет взять (а) Великие Книги Азии, (б) Великие Книги V и (c) курс по выбору из утвержденного списка.Для получения дополнительной информации загрузите небольшая брошюра Великих Книг.

Вал Винокур | Колледж свободных искусств Юджина Ланга

Вал Винокур

Ассоциированный профессор литературоведения

Электронная почта
[email protected]

Адрес офиса
B — 65 Западная 11-я улица

Скачать визитную карточку

Профиль

Директор еврейской культуры (несовершеннолетний)

Валь Винокур был опубликован в таких местах, как общие знания , Boston Review , Mcsweney’s , Lithub , , Lithub , Russian Review , Zek , Massachusetts Review , Журнал религии и общества , Литературное обозрение и Новое американское письмо .Его книга « След иудаизма: Достоевский, Вавилон, Мандельштам, Левинас » была опубликована издательством Северо-Западного университета и стала финалистом премии AATSEEL 2009 года за лучшую книгу в области литературных и культурных исследований. Он также получил стипендию Гуггенхайма в поддержку перевода им и Роуз-Мириам Режуи трилогии Мари Вье-Шове Amour, Colere et Folie — утерянного классика гаитянской литературы — для Random House Modern Library (2009). Режуи и Винокур также перевели два романа Патрика Шамуазо, Solibo Magnificent и Texaco (Pantheon Books, 1997).Его перевод рассказов Исаака Бабеля был опубликован в 2017 году издательством Northwestern University Press. Он является редактором-основателем Poets & Traitors Press и автором книги « Родительный падеж: стихи с переводами Осипа Мандельштама и Владимира Маяковского».


Удерживаемые градусы

Доктор философии, Принстонский университет (сравнительная литература)
BA, Amherst College (с отличием по английскому/русскому языку, с отличием по политологии)


Последние публикации

•   Родительный падеж: стихи с переводами Осипа Мандельштама и Владимира Маяковского  (Poets & Traitors Press, 2018)

•   The Essential Fictions Исаака Бабеля, аннотированный перевод с предисловием (Northwestern University Press, 2018).

•   Следы иудаизма: Достоевский, Бабель, Мандельштам, Левинас (Northwestern University Press, 2008)

•   Любовь, Гнев, Безумие , перевод с Роуз Режуи трех новелл Мари Вье-Шове (Современная библиотека, 2009)

• Публикации на открытом семинаре .

• «Демонологии террора Достоевского», Tablet Magazine (2020)

.

• «Два культа, поэты, диван, который они делили, и я: Вэл Винокур пишет стихи между стихами», LitHub (2019).

«Экфрасис и сотрудничество в Анне Карениной Толстого и Джо Райт» (с Роуз Режуи) в специальном выпуске Журнала исследований Толстого , Анна Каренина для двадцать первого века, под редакцией Ани Кокобобо и Эммы Либер (2016).

•   LitHub Интервью об Исааке Бабеле с Дэвидом Новаком (2016)

• «Русские пришли!» Бостонское обозрение  (2014)

• «Искусство и наука перевода Исаака Бабеля», Одесское обозрение (2016)

• «Русский экзистенциализм, или Экзистенциальный русизм», в Situating Existentialism , изд.Джудакен и Бернаскони (Columbia University Press, 2012 г.)

• Стихотворные переводы в книге «Ночь обволакивает небо: сочинения Маяковского и о нем», изд. Майкл Альмерейда (Фаррар, Штраус и Жиру, 2008 г.). Слушайте здесь [автозапуск].

• «Подполье Левинаса: Достоевский, «Де Левасьон» и дьявол», Levinas Studies vol 5 (2010)

• «Рот, Вавилон и вопрос о крови», Zeek (2008)

.

• «Ваша милость», The Boston Review (2007)

.

• «Новые евреи из старой страны», The Boston Review , февраль-март 2005 г.

• «Мораль и оральность в книге Исаака Бабеля «Красная кавалерия », The Massachusetts Review Winter 2005.

• «На грани слез и смеха: использование радости и страдания в мысли Левинаса», (PDF) The Journal of Religion and Society 6, 2004.

• «Достоевский Левинаса», Common Knowledge , весна 2003 г.

• «Говорящая фантастика: Что такое русский Сказ McSweeney’s , осень 2002 г.

• «Конец сознания и концы сознания: чтение Достоевского Идиот и Демоны по Левинасу», Русское обозрение , январь 2000 г.


Выступления и выступления

Празднование Дня Достоевского 2020

Серия для чтения Apexart: «Веселье» 2019 

Джордан-центр Нью-Йоркского университета: Исаак Бабель, 2018 г.


Научные интересы

Русская литература XIX и XX веков, Достоевский, иудаистика, современная еврейская мысль, художественный перевод, литература и этика, поэзия.


Награды и награды
  • Стипендия Гуггенхайма, 2008 г.
  • Финалист премии AATSEEL за лучшую книгу по литературным и культурным исследованиям, 2009 г.
  • Финалист поэзии в номинации «Лучшая переведенная книга года», Рочестерский университет / три процента (за «Ночь окутывает небо»), 2008 г.
  • Полуфиналист, «Открытие» / Национальный поэтический конкурс, 2002
  • II премия в области поэзии, Летние литературные семинары (Петербург, Россия) Конкурс сочинений, 2001 г.
  • Премия Центра изучения религии за диссертацию, Принстонский университет, 2000 г.
  • Приз Американской ассоциации переводчиков Льюиса Галантьера за лучшую книгу (за Texaco ), 1998 г.

Творческая диссертация и лит.Проект
NWRG 5920, весна 2022 г.

ebonics.html

ebonics.html Ответ на «Ebonics»

Ну, мне, конечно, нужно чаще читать газету. Или, может быть, согласно Критика профессора Филлмора, лучше бы я не успевал за Ebonics дезинформационная сага. Я всегда понимал (из третьих рук), что Ebonics была направлена ​​исключительно на сохранение культурного наследия. То есть я думал, что В школах Окленда эбонику преподавали как язык по выбору.
Этот вопрос больше всего волнует во мне не легитимность Ebonics. но роль, уместность и назначение специального образования. Слова приглашенного лектора на прошлой неделе, что отслеживание никогда не бывает оправданным и всегда является политическим борьба за власть до сих пор мне смешно. В чем разница между отслеживанием и специальное образование? Специальное образование существует для учащихся за рамками предписанного норма интеллекта или способностей на обоих концах этого континуума успеваемости.Итак, во-первых, оправдано ли отслеживание как более тонкое средство приближения к спектру учащихся? способность? Во-вторых, как меняется наше восприятие специального образования, когда специальность такие программы, как двуязычное образование, могут быть разработаны ad hoc такими предложениями, как резолюция Окленда Ebonics?
У меня до сих пор нет четкого ответа на вопрос об отслеживании, хотя я теперь более осторожен стойкого отрицания, чем я был на прошлой неделе. К вопросу об эбонике как специальности программа, которая также служит специальным образованием, у меня есть некоторые дополнительные мысли.Этот является чувствительным вопросом. Здесь мы очерчиваем границы между трудностями в обучении возникающие из-за того, что учащиеся говорят на другом языке, и эти трудности, возникающие через другие экологические и интеллектуальные факторы. Потому что язык так близко привязанный к культуре, расизм скоро проявится. Я уверен, что школьный округ Окленда чувствовал их справедливая доля этого.
Мнение о том, что определенная культура менее интеллектуальна, определенно кажется расистской. Тем не менее там это огромное количество «культурного интеллекта», которым пронизано любое общество.К в значительной степени мы можем списывать студентов со счетов как менее умных просто потому, что наши тесты необъективны. Я знаю это лично, чем дальше я погружаюсь в Достоевского, тем больше Я нахожу русскую аксиому, «Русский ум непостижим для постороннего», имеет некоторый смысл. Я замечаю, что у моего профессора по советской культуре огромный словарный запас, но он использует английские конструкции, которые я нахожу неуклюжими, но совершенно грамматически неверными. и концептуально правильно. Едва ли она глупа.
Я думаю, на более личном уровне мне интересно, в какой степени я буду преподавать культуру, в какой степени язык и в какой степени я буду обеспечивать универсальный человеческий опыт.Я надеюсь, что, разрабатывая учебный план, посвященный людям, их отношениям, мыслям и любви, я смогу позволить учащимся из любой культуры установить связь с текст и выявить смысл.
Мне кажется, что в школьной системе Окленда в первую очередь стараются получить их ученики должны читать, писать и говорить на наиболее часто используемом английском языке. Без что их возможности для обогащения перерезаны в корне. В общем, это кажется, что тактика со студентами-корректорами или студентами, говорящими на другом языке, заключается в том, чтобы приобретение им базового набора навыков.Тем не менее, если не считать острой нехватки биологического интеллекта, мне кажется, что у большинства студентов есть веские причины быть незаинтересованными в школе. Связывание их с текстом осмысленным образом кажется гораздо более подходящим. стратегия поощрения чувства самомотивации и увлеченности материалом.
Для меня преподавание английского языка в гораздо большей степени связано с предоставлением учащимся возможности узнать о самой жизни, чем любой другой предметной области.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.